Продолжая нашу Литературную рубрику, предлагаем вашему вниманию произведение нашего земляка Николая Божкова. К слову.

Продолжая нашу «Литературную рубрику», предлагаем вашему вниманию произведение нашего земляка Николая Божкова. К слову, аграрии нашего района приступили к севу картофеля.

К А Р Т О Ш К А



Когда и в какие сроки на наших прохоровских жирных черноземах следует сажать картофель? Кто скажет?

Многие руководствуются лунными посевными календарями, которые сочиняются людьми, настолько далекими от сельского хозяйства, насколько сочинители гороскопов отстоят от небесных светил. Здравомыслящая же часть населения смотрит прежде всего на погоду, температуру почвы и соседей, которые уже посеяли.

Не последнее место в этом деле имеет опыт, как свой собственный, так и многовековой, от наших предков. Лунных календарей они не читали, а повидали всякого.

В июне 1942 года, после боя, немцы пошли в наступление. Фронт, после длительного стояния по линии хутор Сторожевое - Прохоровка, покатился на восток в сторону Воронежа, Сталинграда. Канонада еще не стихла, когда хуторяне, большая часть которых в это время ютилась по знакомым и незнакомым в прелестненских хуторах, стали думать о возвращении в свои хаты.

Моя мама, с одним из младших братьев, Тимофеем, пошла в разведку. Хутор оказался безлюдным. Немцы все ушли, а кроме них на передовой и быть никого не могло.

Тимофей, мой дядя Тима, родился в 1926 году. Когда в октябре 1941 года на хутор пришли немцы, ему было пятнадцать лет. Среди солдат, поселившихся в доме моего деда Кривчикова Павла Николаевича, оказался совсем молоденький немчонок, такой же рыжий и голубоглазый, как и Тимофей. Он сразу подошел к подростку и спросил по-русски с акцентом:

- Как тебя зовут?

- Тимофей Павлович.

- Плохой имя, - поморщившись, сказал немчонок после долгой паузы, в течение которой он, по-видимому, несколько раз, про себя, пытался повторить услышанное.

- Я Ганс, по-русски Иван, - представился он и протянул руку.

Потом, заглядывая в немецко-русский разговорник, начал щеголять русским языком, выдавая фразы типа: «Школько километров до Шталинграда?» Хвастался, жестикулируя там, где не находилось слов, что знает способ, как на войне оставаться живым.

- Мой отец сказал, чтобы я не стрелял в людей. Я буду стрелять вверх, - показал он, направив винтовку выше Тиминой головы, - и вернусь домой живым.

Потом он произнес целую речь, в которой предлагал Гитлера и Сталина столкнуть лбами, при этом жестом показал, как сильно это надо сделать, а всех солдат отпустить по домам.

Этот Ганс оказался деятельным типом. Ясли в сарае (корову к тому времени немцы съели) он переоборудовал в подобие унитаза и тут же обновил. Тимофей при этом сильно испугался, он даже побежал к маме сообщить, что немец роется в коровьих яслях. Дело в том, что к приходу немцев народ готовился, и все самое ценное зарыли в землю. Полиэтилена тогда еще не знали, поэтому вещи старались прятать под крышей. Бабушкин сундук был зарыт как раз под яслями, и то, что там оказался люфт-клозет, спасло его от разграбления. Найдя случайно один из схронов, фашисты перекопали землю во всех сараях хуторян, а под сортиром искать, видно, побрезговали. Голодной зимой 1942 года большинство уцелевших вещей поменяли на хлеб, но вещи фронтовиков, их парадные гражданские костюмы, хранились в неприкосновенности до Дня Победы, до возвращения героев. Сберегли и приданое моей бабушки, где были нарядные вязаные наволочки, подузорники, вышитые крестиком праздничные самотканые полотенца. Теперь их берегут уже правнучки. Сохранился и чемодан с документами, довоенными фотографиями и другими бумагами. Его мама зарыла глубоко в навозную кучу, и он почти без потерь пережил оккупацию.

А Ганс тем временем нашел где-то веревку, указал Тиме, что ее надо закрепить в самом верху сарая, где под соломенной крышей сходятся стропила, сам запилил края у дощечки, и получились качели.

Сначала Тима раскачивал немца, а когда тот накачался вволю, предложил сесть напарнику. Потом пробовали качаться вдвоем. Но сколько километров до Сталинграда, немец Ганс так и не узнал, - погиб от разрыва снаряда. Однажды с двумя напарниками чистил он орудие, и то ли с наших позиций, которые находились за пять километров, в селе Правороть, прилетел шальной снаряд, то ли сам Ганс, играя, его уронил, но все трое погибли и были захоронены прямо под стеной хаты.

Надо сказать, что этот Ганс был скорее исключением из общей картины. В подразделении, где на тот момент он служил, поучаствовать в боях и озвереть успели не все. И написал я о нём со слов матери.

Но вот как об этом же периоде рассказывает моя сестра Таисия, ей было тогда пять лет:

«Первое, что немцы сделали, когда пришли, - расстреляли нашу корову, телочку и овец. На свое католическое рождество устроили «елку», отобрали у кошки моих любимых котят, удавили и развесили во дворе на вишенке, как игрушки. Потом всех жителей загнали в погреба и выставили часовых. Экономя на охране, погреба буквально набивали людьми. С нами оказались соседи справа и слева, семья беременной женщины Кривчиковой Александры Илларионовны с тремя детьми, Кизиловой Феклы Сергеевны из трех человек, да своих семь душ: мама, бабушка и пятеро детей, это на четыре квадратных метра.

Я поймала осиротевшую кошку, спрятала за пазуху и уже спускалась в погреб, думая, что спасла, и тут увидела направленный на меня автомат и услышала жуткую лающую брань. Кошечку я выпустила, она побежала, и тут же фашист дал по ней очередь. Теряя клочья шерсти, серый комок прокатился по земле и замер. Я забилась в дальний угол погреба и долго беззвучно плакала. Это было мое первое безутешное горе, а война у нас только началась. Никто не думал, что в погребе продержат целых три дня, еды не захватили, воды тоже не было, питались сырыми овощами. Соседка тетя Шура сумела незаметно пронести кусок сала. Его делили на всех и ели без хлеба. Вкуснее еды я с тех пор не пробовала».

Три дня на первый взгляд срок небольшой, но событий произошло много.

В одном из погребов родился мой сосед и старший друг, потом военный летчик, научивший меня шахматам, футболу, любви к хорошим книгам, к сожалению, ныне уже покойный, - Юра Сосков.

А с Марией Николаевной Король тогда же произошел очень печальный случай. В поисках молока, рискуя, перебегала она с грудным ребенком на руках из одного погреба в другой, а наши бойцы - они много раз пытались атаковать - открыли в сумерках огонь по движущемуся силуэту. Одна пуля перебила ей руку и прошла навылет грудь, не задев ни ребенка, ни жизненно важных органов. Немецкий военный врач обрабатывал ей раны, делал перевязки, и она осталась жить.

После войны колхоз организовал на хуторе детский садик, и Мария Николаевна была моей любимой воспитательницей. А чудом спасшаяся ее дочь Люба, 1940 года рождения, работала у нас почтальоном, сейчас на пенсии...

А тогда, проморив народ в погребах, немцы дали команду всем выйти. Далее опять цитирую сестру.

«Всем жителям, а было их тогда около двухсот человек женщин, детей и стариков, было велено уходить на запад. Назвали деревню, куда мы должны идти. Разрешили взять еды и тепло одеться. Мама надела на меня два пальто, старое и новое, валенки, шапку и платок. Сама взяла на руки трехлетнего братика, Толика, завернутого в теплое одеяло, на руку повесила узелок с хлебом и ножницами (мама умела шить, и эти ножницы кормили нас потом в эвакуации), дала в руки мне подол своего пальто и сказала: «Дочь, держись крепко», - и мы пошли».

Ночевать они остановились за лесом в большом подвале Сталинского отделения свеклосовхоза «Октябрьский». Кстати, этот подвал в свое время был построен немкой Фон Руцен. У нее в сторожевском лесу до революции был крахмальный завод, - плотина заводского пруда и сейчас стоит в логу. А огромный каменный подвал для хранения картофеля располагался на опушке леса, напротив остановки «Танковое поле». После войны подвал и надворные постройки с колодцем и жилым домом использовало лесничество. В детстве мне приходилось там бывать, видеть постройки, пить воду из очень глубокого, около двадцати метров, бетонного колодца. Сейчас на том месте только лес.

А в ту страшную ночь, когда подвал забили беженцами, кто-то убил часового. Тут же всех подняли на ноги и по глубокому снегу, в тридцатиградусный мороз, под выстрелами, погнали на Прелестное.

Вот что помнит об этом страшном переходе моя сестра:

«Мне нестерпимо хотелось спать. Я отрывалась от маминого пальто, падала в снег и засыпала, а может быть, сначала засыпала, потом падала. Поняв, что я упала, мама (это уже с ее слов) продолжала какое-то время идти, потом клала братика на снег и возвращалась за мной. Потом снова подол маминого пальто, падение в снег, и так все девятнадцать километров. Нас у мамы было двое, но были матери, у которых по четверо, пятеро детей. Помогая друг другу, дошли все. И потом, на протяжении всех военных лет, наши матери ежедневно, ежеминутно были в постоянной тревоге за жизнь своих детей. На разоренной земле их надо было спасать от голода, холода, бомбежек. Ели траву, желуди, зимой почки с деревьев, гнилые овощи, но никто не умер. Ведь ничего нет страшнее в жизни женщины-матери, чем видеть молчаливые голодные глаза детей и осознавать, что кормить их нечем ни сегодня, ни завтра. Одна надежда на Бога, и он спасал».

Так уж сложилось еще с советских времен, что если голод, так это в блокадном Ленинграде. До Ленинграда далеко, а хутор Виноградовка рядом. Немцы пришли туда не сразу. Какое-то время они квартировались в Ивановке, что в логу под Беленихино, а в Виноградовку совершали регулярные рейды «продразверстки». По хутору от двора к двору двигалась телега, а рядом шли вооруженные солдаты, крича:

- Матка, кура, яйко, млеко!..

«Матка» разводила руками. Нет у меня уже ничего.

Тогда, оттолкнув ее в сторону, заходили во двор и рылись в погребах и сараях, выгребая последние крохи. Если при этом вылетала утаенная курица, - открывали огонь, и не только по курице, но могли и по тем, кто утаил.

Во дворе матери шестерых детей Ксении Михайловны Харитоновой, светлая ей память, съестного не нашли. Да там и искать было нечего. Тогда вошли в хату, обшарили пустые углы, заглянули в печь, под печь, - ничего. Стали сгонять с печки детей. Когда спрыгнул последний, обнажилась в углу сумочка с просом. Заглянувший в нее фашист довольно улыбался.

Мать, осознав, что у детей забирают последнее, обрекая их на голодную смерть, рванулась к сумочке и вцепилась в нее руками. Здоровый немец сумку удержал. Тогда мать одной рукой, как тигрица, ногтями, крикнув «Отдай, гад!», вцепилась в фашистскую морду. Предвидя ужасное, дети с плачем бросились к матери, оттесняя ее от немца.

Бросив сумку, тот взвел затвор автомата и направил ствол в грудь Ксении. Очередь прошила святой угол хаты, - это его напарник успел дернуть за ствол. Переругиваясь, немцы ушли, один из них вытирал кровь с расцарапанного лица…

Придя в себя, женщина долго молилась на простреленную икону Спасителя, считая, что это Он принял ее смерть.

А в 1942 году они вернулись из эвакуации на пепелище. Сгорело все. Есть было совершенно нечего. Ни хлебных карточек, ни даже самого мизерного пайка на оккупированных территориях не полагалось. Старшие ребята научились из трофейной маскировочной сетки делать ловушки для воробьев. Но от голода это не спасало. Все, что Ксения где-то добывала, отдавала детям, а самой, как она рассказывала, есть не хотелось, и она этому очень радовалась. Потом увидела, что ноги остекленели, двигаться она уже не может, и поняла, что умирает. И тут обуял ее жуткий страх, но не за себя, за детей, - без матери им не уцелеть. Нашла Ксения в себе силы встать. Выжила сама и спасла детей. Через много лет после войны простила она и того, кто сжег их хату.

Позвали ее однажды к умирающему соседу: «Хочет, - говорят, - покаяться».

- Соседушка, - прошептал он, всхлипывая, - прости за то, что поджег в войну твою хату. Я из эвакуации пришел в Виноградовку первый, все хаты сгорели, а твоя стоит. Обидно мне стало.

Когда из той же эвакуации моя мама с Тимой пришли в Сторожевое, часть хат также сгорела, но родительский дом стоял и даже кое-какая мебель сохранилась, только после полугодового квартирования вражеских солдат дух стоял противный. Мама решила хату побелить. Из травы начала вязать щетку, брата послала на откос за мелом. Между делом осмотрела места, где прятали от немцев вещи, было похоже, что все цело. Вот только то место, где был зарыт большой зелёный чайник с медом, определить не смогла. Зарывал его отец в саду под саженец яблони, что было и приметно и незаметно. Немцы сад уничтожили, - мешал обзору. Вдобавок по саду прошла танковая дорога. Только через год, уже после освобождения, чайник нашелся, и очень кстати. Медом лечились от тифа, других лекарств не было.

Не успела мама связать щетку, как Тима уже появился с кусками мела. Белила развели в брошенной каске. Взобравшись на шаткую скамейку, она начала белить потолок. Неожиданно в хату влетел Тима. Глаза его сияли. В руках он держал пригоршню картофелин.

- Нюра, смотри, что я нашел!

- Где ты их взял?

- В погребе.

- Так я же смотрела, немцы там все, что оставалось, выгребли подчистую.

- Они в щели за бревна завалились, их не нашли. Давай супчик сварим, я мигом дров соберу.

- Знаешь что, - подумав, сказала сестра, - сейчас лето, супчик я лучше из крапивы сварю, а картошку давай посадим. Нам, похоже, придется под немцем еще зиму зимовать.

В огороде бурьян стоял почти в рост человека. Ни косы, ни лопаты не было. Но на месте сожженного стога сена, что было заготовлено прошлым летом для погибшей коровы, трава не росла. Тима нашел подходящую острую железяку, и мелко порезанный по числу глазков картофель был посажен по пепелищу, причем на малую глубину.

Удивительно, но осенью был собран на редкость хороший урожай.

Зимой 1944 года Тимофею исполнилось восемнадцать лет. Он был призван, попал на фронт и под Кенигсбергом в первом же бою получил страшную контузию. Долго лежал в госпиталях, домой вернулся немым, и только через год стала возвращаться речь. Женился, вырастил двоих детей, в сорок лет поступил в Харьковский ветеринарный институт, защитил диплом и до пенсии работал в прохоровском Агропроме. Умер рано, военные события сказались на здоровье.

А мама всегда, когда речь заходила о сроках посадки картофеля, говорила:

- Не торопитесь, картошку можно сажать весь май, и даже в июне.

И каждый раз вспоминала ту «военную» июньскую картошку.

А я думаю, что вся «народная, священная война» состояла из маленьких фрагментов, из неповторимых судеб отдельных людей. Только по эпизодам можно узнать и понять войну. И картошка, спасшая чью-то жизнь, тоже была ее частью.

2009 год.